Неточные совпадения
Когда дорога понеслась узким оврагом
в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам
в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз,
в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами
в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и
пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались
в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые
избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
Пошли его хоть
в Камчатку, да дай только теплые рукавицы, он похлопает руками, топор
в руки, и
пошел рубить себе новую
избу».
Мужик,
избу рубя, на свой Топор озлился;
Пошёл топор в-худых; Мужик взбесился...
Когда нянька мрачно повторяла слова медведя: «Скрипи, скрипи, нога липовая; я по селам
шел, по деревне
шел, все бабы спят, одна баба не спит, на моей шкуре сидит, мое мясо варит, мою шерстку прядет» и т. д.; когда медведь входил, наконец,
в избу и готовился схватить похитителя своей ноги, ребенок не выдерживал: он с трепетом и визгом бросался на руки к няне; у него брызжут слезы испуга, и вместе хохочет он от радости, что он не
в когтях у зверя, а на лежанке, подле няни.
Пред каждою иконою
Иона падал ниц:
«Не спорьте! дело Божие,
Котора взглянет ласковей,
За тою и
пойду!»
И часто за беднейшею
Иконой
шел Ионушка
В беднейшую
избу.
Шли долго ли, коротко ли,
Шли близко ли, далеко ли,
Вот наконец и Клин.
Селенье незавидное:
Что ни
изба — с подпоркою,
Как нищий с костылем,
А с крыш солома скормлена
Скоту. Стоят, как остовы,
Убогие дома.
Ненастной, поздней осенью
Так смотрят гнезда галочьи,
Когда галчата вылетят
И ветер придорожные
Березы обнажит…
Народ
в полях — работает.
Заметив за селением
Усадьбу на пригорочке,
Пошли пока — глядеть.
Чу! конь стучит копытами,
Чу, сбруя золоченая
Звенит… еще беда!
Ребята испугалися,
По
избам разбежалися,
У окон заметалися
Старухи, старики.
Бежит деревней староста,
Стучит
в окошки палочкой.
Бежит
в поля, луга.
Собрал народ:
идут — кряхтят!
Беда! Господь прогневался,
Наслал гостей непрошеных,
Неправедных судей!
Знать, деньги издержалися,
Сапожки притопталися,
Знать, голод разобрал!..
— Нет, моя Анюта, я
пойду с тобою… — и, не дожидаясь ее ответа, вошел
в ворота и прямо
пошел на лестницу
в избу, Анюта мне кричала вслед: — Постой, барин, постой.
Несмотря на нечистоту
избы, загаженной сапогами охотников и грязными, облизывавшимися собаками, на болотный и пороховой запах, которым она наполнилась, и на отсутствие ножей и вилок, охотники напились чаю и поужинали с таким вкусом, как едят только на охоте. Умытые и чистые, они
пошли в подметенный сенной сарай, где кучера приготовили господам постели.
Краюха падает
в мешок, окошко захлопывается. Нищий, крестясь,
идет к следующей
избе: тот же стук, те же слова и такая же краюха падает
в суму. И сколько бы ни прошло старцев, богомольцев, убогих, калек, перед каждым отодвигается крошечное окно, каждый услышит: «Прими, Христа ради», загорелая рука не устает высовываться, краюха хлеба неизбежно падает
в каждую подставленную суму.
Я думал хуже о юртах, воображая их чем-то вроде звериных нор; а это та же бревенчатая
изба, только бревна, составляющие стену, ставятся вертикально; притом она без клопов и тараканов, с двумя каминами; дым
идет в крышу; лавки чистые. Мы напились чаю и проспали до утра как убитые.
Сегодня, возвращаясь с прогулки, мы встретили молодую крестьянскую девушку, очень недурную собой, но с болезненной бледностью на лице. Она
шла в пустую, вновь строящуюся
избу. «Здравствуй! ты нездорова?» — спросили мы. «Была нездорова: голова с месяц болела, теперь здорова», — бойко отвечала она. «Какая же ты красавица!» — сказал кто-то из нас. «Ишь что выдумали! — отвечала она, — вот войдите-ка лучше посмотреть, хорошо ли мы строим новую
избу?»
Мы заглянули
в длинный деревянный сарай, где живут 20 преступники. Он содержится чисто. Окон нет. У стен
идут постели рядом, на широких досках, устроенных, как у нас полати
в избах, только ниже. Там мы нашли большое общество сидевших и лежавших арестантов. Я спросил, можно ли, как это у нас водится, дать денег арестантам, но мне отвечали, что это строго запрещено.
Это бывает оттого, что где-нибудь на земле воздух очень разогреется, а
в другом месте остынет, — тогда и начинается ветер, и низом
идет холодный дух, а верхом — теплый, так же как с надворья
в избу.
Шел ли набожный мужик, или дворянин, как называют себя козаки, одетый
в кобеняк с видлогою,
в воскресенье
в церковь или, если дурная погода,
в шинок, — как не зайти к Солохе, не поесть жирных с сметаною вареников и не поболтать
в теплой
избе с говорливой и угодливой хозяйкой.
И для этого решился украсть месяц,
в той надежде, что старый Чуб ленив и не легок на подъем, к дьяку же от
избы не так близко: дорога
шла по-за селом, мимо мельниц, мимо кладбища, огибала овраг.
Тот скоро проснулся, но услыхав, что
в другой
избе угар, хотя и
пошел распорядиться, но принял факт до странности равнодушно, что обидно удивило Митю.
Наконец я встал, попрощался с гольдом,
пошел к себе
в избу и лег спать.
Она состояла из восьми дворов и имела чистенький, опрятный вид.
Избы были срублены прочно. Видно было, что староверы строили их не торопясь и работали, как говорится, не за страх, а за совесть.
В одном из окон показалось женское лицо, и вслед за тем на пороге появился мужчина. Это был староста. Узнав, кто мы такие и куда
идем, он пригласил нас к себе и предложил остановиться у него
в доме. Люди сильно промокли и потому старались поскорее расседлать коней и уйти под крышу.
Солдат
пошел со мной, да так скоро, что я бегом за ним не поспевал. Вот пришли мы
в свой дом. Солдат помолился богу и говорит: «Здравствуйте!» Потом разделся, сел на конник и стал оглядывать
избу и говорит: «Что ж, у вас семьи только-то?» Мать оробела и ничего не говорит, только смотрит на солдата. Он и говорит: «Где ж матушка?» — а сам заплакал. Тут мать подбежала к отцу и стала его целовать. И я тоже взлез к нему на колени и стал его обшаривать руками. А он перестал плакать и стал смеяться.
Отец сдернул с крыши жердь, положил на колоду, взмахнул топором, живо перерубил и принес
в избу и говорит: «Ну, вот тебе и дрова, топи печь; а я нынче
пойду — приищу купить
избу да лесу на двор. Корову также купить надо».
За несколько дней до приезда моего отца утром староста и несколько дворовых с поспешностью взошли
в избу, где она жила, показывая ей что-то руками и требуя, чтоб она
шла за ними.
Наутро видит Жилин — ведет красный кобылу за деревню, а за ним трое татар
идут. Вышли за деревню, снял рыжий бешмет, засучил рукава, — ручищи здоровые, — вынул кинжал, поточил на бруске. Задрали татары кобыле голову кверху, подошел рыжий, перерезал глотку, повалил кобылу и начал свежевать — кулачищами шкуру подпарывает. Пришли бабы, девки, стали мыть кишки и нутро. Разрубили потом кобылу, стащили
в избу. И вся деревня собралась к рыжему поминать покойника.
В селе Никольском,
в праздник, народ
пошел к обедне. На барском дворе остались скотница, староста и конюх. Скотница
пошла к колодцу за водой. Колодезь был на самом дворе. Она вытащила бадью, да не удержала. Бадья сорвалась, ударилась о стенку колодца и оторвала веревку. Скотница вернулась
в избу и говорит старосте...
Веревкин никак не мог догадаться, куда они приехали, но с удовольствием
пошел в теплую
избу, заранее предвкушая удовольствие выспаться на полатях до седьмого пота. С морозу лихо спится здоровому человеку, особенно когда он отломает верст полтораста. Пока вытаскивались из экипажа чемоданы и наставлялся самовар для гостей, Веревкин, оглядывая новую
избу, суетившуюся у печки хозяйку, напрасно старался решить вопрос, где они. Только когда
в избу вошел Нагибин, Веревкин догадался, что они
в Гарчиках.
Мне однажды пришлось записывать двух женщин свободного состояния, прибывших добровольно за мужьями и живших на одной квартире; одна из них, бездетная, пока я был
в избе, всё время роптала на судьбу, смеялась над собой, обзывала себя дурой и окаянной за то, что
пошла на Сахалин, судорожно сжимала кулаки, и всё это
в присутствии мужа, который находился тут же и виновато смотрел на меня, а другая, как здесь часто говорят, детная, имеющая несколько душ детей, молчала, и я подумал, что положение первой, бездетной, должно быть ужасно.
В Корсаковском посту живет ссыльнокаторжный Алтухов, старик лет 60 или больше, который убегает таким образом: берет кусок хлеба, запирает свою
избу и, отойдя от поста не больше как на полверсты, садится на гору и смотрит на тайгу, на море и на небо; посидев так дня три, он возвращается домой, берет провизию и опять
идет на гору…
Когда я приехал
в Дербинское и потом ходил по
избам,
шел дождь, было холодно и грязно.
В Кукарский завод скитники приехали только вечером, когда начало стемняться. Время было рассчитано раньше. Они остановились у некоторого доброхота Василия, у которого
изба стояла на самом краю завода. Старец Анфим внимательно осмотрел дымившуюся паром лошадь и только покачал головой. Ведь, кажется, скотина, тварь бессловесная, а и ту не пожалел он, — вон как упарил, точно с возом, милая,
шла.
Тут старый Пантелей, не тревожа народ
в деревне,
пошел в работные
избы людей подымать, чтоб они на воров осторожней облаву сделали и, окружив их со всех сторон, руками перехватали бы.
После ужина
пошел Герасим
в заднюю
избу, там постель ему невестка постлала.
В избе пошел какой-то неясный говор, и через несколько времени послышался старческий голос...
Постоял маленько Абрам, вздохнул и, взявши с колка шапку,
пошел из
избы, почесывая
в затылке.
Пока у хозяйки с гостьей
шли разговоры про Манефину обитель, воротилась с самоваром и чайным прибором Даренушка,
в то же время Аннушка пришла из задней
избы с яичницей. Дарья Сергевна с хозяйкой и ее дочерьми села за чай.
Настоящая гульба, впрочем,
идет не на улице, а
в избах, где не сходит со столов всякого рода угощение, подкрепляемое водкой и домашней брагой.
В особенности чествуют старосту Федота, которого под руки, совсем пьяного, водят из дома
в дом. Вообще все поголовно пьяны, даже пастух распустил сельское стадо, которое забрело на господский красный двор, и конюха то и дело убирают скотину на конный двор.
— Чтоб к обительским лошадям и подходить он не смел, — приказывал Патап Максимыч, — а коль Манефа тайком со двора
пойдет — за ворот ее да
в избу… Так и тащи… А чужим не болтай, что у нас тут было, — прибавил он, уходя, Пантелею.
— Что надо, парень? Да ты шапку-то надевай, студено. Да пойдем-ка лучше
в избу, там потеплей будет нам разговаривать. Скажи-ка, родной, как отец-от у вас справляется? Слышал я про ваши беды; жалко мне вас… Шутка ли, как злодеи-то вас обидели!..
Мало успокоили Фленушкины слова Алексея. Сильно его волновало, и не знал он, что делать: то на улицу выйдет, у ворот посидит, то
в избу придет, за работу возьмется, работа из рук вон валится, на полати полезет, опять долой. Так до сумерек пробился,
в токарню не
пошел, сказал старику Пантелею, что поутру угорел
в красильне.
— Ох, искушение!.. — молвил он серебристым звонким голоском и
пошел в работницкую поискать, нет ли хоть там живого человека.
Изба была пуста.
— Да поди ты к бесу на поветь, окаянная! — крикнул Никифор, плюнув чуть не
в самую невесту. — Ишь, прости Господи, привязалась.
Пошла вон из
избы!
Фленушка ушла. У Алексея на душе стало так светло, так радостно, что он даже не знал, куда деваться. На месте не сиделось ему: то
в избе побудет, то на улицу выбежит, то за околицу
пойдет и зальется там громкою песней.
В доме петь он не смел: не ровен час, осерчает Патап Максимыч.
Ну, и
пойдем, придем
в избу, а он сидит, ровно ничего не знает: «Что, говорит, скажете, ребятушки?
Обедать работники
пошли.
В ту пору никто
в красильный подклет, кроме хозяина, не заглядывал, а его не было дома. Фленушка тотчас смекнула, что выпал удобный случай провести Насте с полчасика вдвоем с Алексеем. Шепнула ему, чтоб он, как только работники по
избам обедать усядутся,
шел бы
в красильный подклет.
А ходил еще
в ту пору по Манефиной обители конюх Дементий. Выпустив лошадей
в лес на ночное, проходил он
в свою работницкую
избу ближним путем — через обитель мимо часовни.
Идет возле высокой паперти, слышит под нею страстный шепот и чьи-то млеющие речи… Остановился Дементий и облизнулся… Один голос знакомым ему показался. Прислушался конюх, плюнул и тихими, неслышными шагами
пошел в свое место.
Около крайней
избы поселка стояла баба
в короткой исподнице, длинноногая и голенастая, как цапля, что-то просеивала; из-под ее решета вниз по бугру лениво
шла белая пыль.
«Напугал меня братец, — продолжала она, — я подумала, что он умер, и начала кричать; прибежал отец Василий с попадьей, и мы все трое насилу стащили его и почти бесчувственного привели
в избу к попу; насилу-то он пришел
в себя и начал плакать; потом,
слава богу, успокоился, и мы отслужили панихиду.
— И ты туда же! — говорил Евсей, целуя ее, — ну, прощай, прощай!
пошла теперь, босоногая,
в избу!
За лесом
пошло как бы нескончаемое поле, и по окраинам его, то тут, то там, смутно виднелись деревни с кое-где мелькающими огоньками
в избах.
Из этого коридора
шли двери, прежде всего
в черную
избу,
в которой останавливались подводчики и прочий серый люд, и затем
в"чистые покои", где останавливались проезжие помещики.
— Так-то вот мы и живем, — продолжал он. — Это бывшие слуги-то! Главная причина: никак забыть не можем. Кабы-ежели бог нам забвение
послал, все бы, кажется, лучше было. Сломал бы хоромы-то, выстроил бы
избу рублей
в двести, надел бы зипун, трубку бы тютюном набил… царствуй! Так нет, все хочется, как получше. И зальце чтоб было, кабинетец там, что ли, «мадам! перметте бонжур!», «человек! рюмку водки и закусить!» Вот что конфузит-то нас! А то как бы не жить! Житье — первый сорт!